NenePavlo (nenepavlo) wrote,
NenePavlo
nenepavlo

Я хочу рассказать о Нине Гусевой. Может быть, я и не стала бы включать в эту книгу рассказ о ней, если бы не эпизод, которому была свидетелем.

В читальном зале одной из московских библиотек обсуждали повесть польской писательницы Зофии Посмыш «Пассажирка». Думаю, ее прочитали многие.

Речь в этой повести идет об Освенциме — лагере уничтожения, лагере «обезлюживания» Европы, оккупированной фашистами.

Все происходящее в «Пассажирке» раскрывается через воспоминания надзирательницы-эсэсовки, вступившей во внутренний поединок с узницей.

Но повесть эта не только об Освенциме — она о фашизме, явном и скрытом.

Нет бывших фашистов, так утверждает автор. Тот, кто мог быть фашистом, останется им до конца своих дней.

На это обсуждение меня привела Алина Тетмайер. Польский врач, она была в то время в Москве по приглашению Министерства здравоохранения.

Ожидая начала, мы с Алиной устроились в уголке. Лицо Алины, обращенное ко мне в профиль, справа казалось совсем молодым в своем оживлении и красивым. Левая же половина ее лица была сведена словно бы застывшей на нем судорогой.

Я уже знала — это память об Освенциме.

Но об Освенциме мы почти и не говорили с Алиной. Мы говорили об очень тяжелой операции, которую она проводила в тот день в детской больнице, демонстрируя московским врачам разработанную ею методику.

Я спросила Алину, как она пришла в хирургию. Специализировалась в иституте? Или в процессе дальнейшей врачебной практики?

— В Освенциме, — коротко ответила на это Алина. — Меня в Освенцим заключили сразу же после института.

...А люди все прибывали и прибывали. В читальном зале свободных мест унте не было. На стульях сидели по двое, стояли в проходах.

За столом президиума появилась Зофия Посмыш — автор повести. Она специально приехала из Польши, чтобы участвовать в этом обсуждении.

Зофия была легкая, тоненькая. С копной рыжеватых волос. Темные брови вразлет. Задумчивые, словно бы чуть удивленные глаза в удлиненном разрезе.

На вопросы она отвечала охотно. О себе говорила коротко: дочь рабочего. До войны училась в гимназии. Закончить ее не успела. В сорок втором году была схвачена гестапо, попала в Освенцим.

О повести рассказывала подробнее. Биографична ли повесть? Да. Но только в какой-то мере. Еще в лагере, может и не очень осознанно, мучила мысль: кто они, эти палачи, — эсэсовцы, надзирательницы, капо? Как удается им сочетать свою обычную, человеческую жизнь с теми функциями, которые они выполняют в лагере?

— В повести я не задавалась целью воссоздать картину лагерной жизни, — говорит Зофия. — Меня интересовало другое: как после стольких лет разрешится конфликт между жертвой и палачом? Какова же мера его вины? И тяжесть ответственности? В повести я не отвечаю на этот вопрос. Я лишь ставлю его, лишь спрашиваю.

Обращаясь к собравшимся, она сердечно благодарит их за тот интерес, который они проявляют к повести... «Не столько к повести, сколько к теме» — так она говорит. Это радует ее, потому что во многих странах явственно ощущается спад интереса к минувшей войне. Люди не хотят помнить, не хотят вспоминать, а это в конечном счете оборачивается равнодушием к судьбам мира.

— Я была сегодня в одной из московских школ, — говорит Зофия. — В этой школе организован музей Освенцима. Уникальные экспонаты, уникальные фотографии, воспоминания узников. Сколько сил, и энергии, и души понадобилось, чтобы собрать все это! Что натолкнуло на мысль о создании этого музея? Может быть, кому-либо из близких в школе людей довелось пережить Освенцим?

— Нет, — было сказано ей. — Все гораздо сложнее. Преподаватели стали замечать, что слова, подобные «Освенциму», для детей уже не наполнены содержанием. Видимо, воображение детей не в состоянии охватить того, что скрыто за этими словами.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments